The Tree

Apr. 4th, 2008 01:45 pm
ermenengilda: (winter)
by Mark Hill

It took me some time to know that Tree. I used to pass it on my way to school. On one wintry day when the roads and trees were covered in white snow and I was passing that tree, she dropped some snow on my shoulder. And when I looked at her she smiled and said: "Hello, little boy!"; yes, it was on a cold wintry day that I found my new beautiful friend. She was so beautiful, especially when she was dancing in the wind. I introduced her to my friends and we used to climb up and play with her.

I remember once when I wanted to climb up, I fell down and injured myself. She took me in her arm tenderly and covered all my body with her leaves. My red blood painted her body. I can never forget the comfort and magic smell of her body; after a few moment our pulses and breaths mixed up and became one. it was a moment of absolute calmness and tranquility; I found myself in a green haven, and I became the tree, and the tree was me.

After that day every time that I was passing that tree I gave her a cuddle, but first I had to make sure nobody saw us, because they might have thought I was going mad.

Years passed by and I grew to become a young man. I remember the time when for the first time I fell in love with a girl, and we painted our names on the body of the tree, and I could feel how she was happy for us. She gave some of her yellow and orange flowers to the girl that I was in love with; yes I learned from her that girls love flowers.

Some years later madness started; madness and distraction which called itself revolution, fanaticism and brutality that called itself freedom.

During one of these day when the roads and all the towns were on fire, and smoke and bullets came from everywhere, my beautiful tree got shot. When I asked her if she was in pain she said: "Yes; pain and sadness, but not from bullets, from this madness that tries to replace life with death, love with hate, laughter with crying, light with darkness". Yes, my beautiful tree was so sensitive and bright.

I remember her death; it was a cold wintry day when revolutionary guards hanged the girl that I was in love with, from a branch of that tree. My girlfriend had been in prison for some years, and after all these tortures it was difficult to recognise her. Her beautiful dark hair was grey, and she had become so thin that the only thing still shining was her beautiful deep blue eyes. But my tree had a very good memory; she immediately recognised her. Yes, on that day they had their last dance together, and I lost both of my loves, my girl and my tree. It was on that cold wintry day that I felt the pulses of love dying in me.

Years later, after being in darkness and loveless, I was in a different place in another part of the world when it happened again. It was on a nice spring day when I was passing a tree that she dropped her pink and purple flowers on my shoulder, and smiled at me. And I could feel the pulses of love within me again.

Once

Feb. 12th, 2008 06:21 pm
ermenengilda: (winter)
Удивительно — герой не в моем вкусе, с героиней мне трудно найти что-либо общее, даже музыка, которой тут так много, не совсем то, что я слушаю с утра до вечера (то есть похожа на Coldplay, который я люблю, но который прочно и надолго вгоняет в депрессию и киберпанк). А осталось от этого, просмотренного глубокой ночью с перерывами на форум с новостями о здоровье Brendan Hughes ("RIP", "а мой батя говорит, враки все это", "Прощай, Брендан", "да вы что, вот мне только что прислали СМС — дышит", "я думаю, нужно вывесить черные флаги", "покойся с миром, Брендан", "какой человек ушел", "да живой он, только очень плох", "а мне только что написали, что умер", "это XY с другого форума злокозненно клевещет", "ты кого злокозненным назвал, лоялист проклятый", "ребята, возвращаемся к теме (модератор)", "только что узнал. прощай брендан", "он не умер, это с другого форума дезинформация", "всегда они так", "это в каком смысле?", "тред закрыт до получения достоверной информации (админ)", "тред открыт, но придерживайтесь темы (другой админ)", "держись, Брендан, мы с тобой") — и под все это, или все это под — честные глаза Маркеты Иргловой, серый рассвет над Дублином, стаканчики из-под кофе в студии звукозаписи, балладу, спетую в темном пабе, улицы города, в которых я, как всегда, ищу другой город, которого на самом деле и нет на свете, ведь каждый видит в нем свое, а мне он иногда снится — чай в working-class diner, пылесос, который за хобот ведут по булыжной мостовой, чайки над заливом — а у меня полный чайник lapsang souchong — похожее чувство вызывает Elizabettown, но он светлее, хоть и крутится вокруг попытки самоубийства, карьерного краха и похорон. В Once ничего трагичного не происходит — это не спойлер, это понятно с первых кадров и аккордов.

Я не буду часто пересматривать этот фильм. Но как хорошо, что я его видела — и слышала.

Две самые удачные, по мне, песни:
Falling Slowly
If You Want Me
Советую слушать именно в этом порядке.
ermenengilda: (Default)
Чего мне дома больше всего не хватает, так это Икеи и метро (будапештского). И трамваев. Ну и еще мелочи -- набережной с лестницей, чайками и утками; Lanchid'a в ночном освещении; магазина Pendragon; получасовой дороги домой пешком по обросшей мягкой травой насыпи; диких слив над головой; индейского оркестра в подземном переходе; великолепной штрудельной в стиле артнуво, где штрудели четырнадцати видов укладывают с собой в двухъярусные коробочки; вежливого белоснежного шпица в крошечном кафе, где мне всегда готовят горячий сэндвич из чьябатты с базиликом, моццареллой, орегано и пармской ветчиной; английского имбирного чая из Sundance; горячего bagel из bagel-ной; расписных английских чашек в Big Ben Teahouse; уютной квартирки-studio за углом от Ferenciek tere; статуи святой Риты в церкви святого Михаила; фамильных розариев в магазине Ecclesia, полутемном, где разговаривают шепотом, будто пребывая еще в соседнем, через стену, францисканском монастыре. Булькающей трубки с шариками в воде посреди Round Lab. Седобородого админа-линуксоида, который шесть лет спустя еще помнит мою симпатию к пингвину. Литографий 1887 года в окне антикварной лавки. Даже сногсшибательного ветра, рвущего с головы тэм, мне тоже странным образом не хватает.

Зато в полете я читала в журнале Carpatair обширное интервью с икеевским создателем. Очень милый джентльмен.
ermenengilda: (tea)
Мой любимый teahaz стоит во внутреннем дворе диккенсовского дома. Раньше дом был диккенсовским в плохом смысле — закопченные стены, пыльные окна, мрак и безнадежность. Теперь он диккенсовский в смысле разбогатевших Дорритов — сияющие окошки в веселеньких переплетах, розы, герань, резеда.

Рядом с моим столиком, который произошел из сочетания ящика из-под чая модели "бостонское чаепитие" и стеклянной столешницы, шелестел гибкий, стремительный бамбук. Под бабмуком росла трава, щедро поливаемая явно не одной лишь небесной росой. В бабмуке стрекотала цикада.

Первый глоток lapsang souchong — как первый глоток пива: единственный, где аромат и вкус сочетаются в полной мере. Из моей пиалы с орехами и сухофруктами вылез червячок. Строго говоря, гусеница, ибо передвигался он на крошечных прозрачных ножках. Когда его передвижение стало неумолимо совершаться в моем направлении, я подозвала официанта. Официант извинился, бережно убрал червячка и орехи, кому-то его продемонстрировал смущенно и умиленно одновременно — создалось впечатление, что это household pet сбежал из клетки или в чем там держат червячков и забрался, негодник, в орехи. Больше никогда так не делай, слышишь.

Вся это вселенская любовь к живому дивно сочеталась с "Ireland: A Novel", которую я читала в процессе.

Когда чай в голубом глиняном чайнике закончился и я выразила желение заплатить, мне сообщили, что чай был предоставлен безвозмездно, то есть даром, в качестве компенсации за душевные страдания, причиненные присутствием живой природы в миндале и фисташках.
ermenengilda: (reading)
Есть погода для прогулок, а есть погода для уютных мечтаний. Ночь, тяжелый густой туман, который утром будет удерживать в постели, заглушать будильник, убаюкивать — еще чуть-чуть, на улице темно, и ничего не видно, спи уж, еще успеется — и, возможно, раздражать тех, кто все же выйдет на улицу — забиваясь в глаза и оседая на коже холодными каплями, как гигантский брызг thermal water; но сейчас он надежно укрывает меня от города и мира, размывая окна, как молочное стекло. Рядом Lapsang Souсhong, и роман, в котором его пьют, и Fortnum and Mason, который его доставляет в оном романе, занимателен и изысканно-учтив, как Отель Бертрам и staff софийского Radisson. Апельсиновый мармелад, хлеб и булочки двух дюжин сортов, вяленые фиги, тончайший, хрустящий, как осенние листья, бекон, раскрытый физалис на подогретой тарелке с egg Benedict, золотистый Darjeeling в фарфоровом чайнике, розоватые Financial Times на столике у входа, решительное отсутствие бумажных салфеток, величественный взмах большой, по всем правилам, дамастовой белой, все нужные вилки на месте, и диковинные птицы на цветущих деревьях, вырезанные из репы и имбиря, и кельтские драконы на цветном потолке, и невесомый хрупкий круассан, и датские слойки с персиками — здесь даже я забываю, что никогда не завтракаю, и неспешно предаюсь этому занятию. По сути, всю неделю я живу ради завтрака и антикварных книжных лавок. Потом настанет другая неделя, грязные чашки и гнутые вилки, и холодный пол в тесной комнате, и скучный суетливый курортный городок, но пока — темное дерево барной стойки, почти такое же темное, как мой Guinness, старые книги в застекленном шкафу — увы, не достать — безупречное madam, и безупречн-ая, ибо женского рода, Crème Brûlée.

Приятно это вспомнить в уютный вечер после очень рабочего воскресенья. Тем, кто ложится спать — спокойного сна.
ermenengilda: (Nell)
Однажды я снова окажусь там — у антикварной лавки, из которой содержимое вываливается на тротуар: покосившаяся детская коляска, оборванная кукла и хромой мишка, ее неизменные обитатели; коробки от спичек с рекламой тридцатых годов, ожерелье из ракушек, на которое я гляжу уже пять лет, кофейная чашечка будто лепесток и практичные старые мензурки; серебряные и мельхиоровые ложечки — нечищенные, ненужные, небрежно рассыпанные на ручном кружеве салфетки; почерневшая брошка с тусклыми стеклышками, исписанные, без обложек старые учебники арифметики, скрипучие половицы, которые грозят провалиться и увлечь вас в подвал со скелетами; треснувшее стекло буфета, в котором заперта более ценная посуда; ножи для разрезания бумаги, чернильница с засохшими пятнами школьных синих "форменных" чернил, и заржавевшие перышки — тут же; раздувшийся, потрескавшийся футбольный мяч, игрушечный лук без стрел; из ящиков стола, который стоит посередине — и так негде повернуться — звенят, напоминают о себе, выползают и выпархивают пачки фотографий, певички с заученными улыбками, неловкие гимназистки с туго заплетенными косами, удивленные младенцы, вздымающиеся из кружев и оборок, как Афродита из пены морской; серьезные отцы семейства с кайзеровскими усами; престарелые, подающие надежды на наследство двоюродные тетушки в величественных шляпах; легкомысленные flapper girls в длинных жемчужных ожерельях; ожерелье тоже тут, в ажурной — благодаря жучкам — шкатулке, как и запонка молодого человека в целлулоидном воротничке с немецкой надписью на обороте снимка "Дорогой мамочке от любящего Карла. Брюнн, июль 1914"; к резной, солидной, в форме не то настольного абажура, не то самовара ножке стола прислонена картина — чей-то условный пейзаж; на стенах более почетные места отведены паре русских икон (за спиной у продавца, который настолько сливается с обстановкой и так редко имеет случай подать голос, что сам похож не то на гигантского медведя Паддингтона, не то на потемневший бюст Ганнибала), женскому портрету в подражание Тулуз-Лотреку и вставленной в застекленную рамку гравюре верноподданнического содержания.

Дверь не скрипит — она вечно открыта; скрипят ступеньки, одна пружинит, медведь в коляске тоскливо провожает взглядом.

Жизнь этого города за последние 150 лет и собственно судьба страны представлены здесь эффектнее, чем в музее. Впрочем, это и есть музей. Никогда не видела, чтобы кто-нибудь что-либо покупал.

Flashbacks

Sep. 17th, 2006 12:16 pm
ermenengilda: (Gibson girl)
Джентельмен с внешностью младограмматика — аккуратная борода, очки в тонкой оправе, сюртук — элегантно вещает о Платоне.

Обсуждая Болонский Процесс, снимает сюртук, потом, подумав, и часы, оставшись в рубашке с короткими рукавами. Улыбается, говорит о злободневном, но при этом меня не покидает чувство, что, рассказывая о Карловском Университете 1840-х, он предается собственным воспоминаниям.

Встреченный на улице, снимает шляпу и кланяется знакомым дамам. Дамы с трудом удерживаются от порыва шокировать самое сердце современной Софии церемонным реверансом.
ermenengilda: (teatime)
Spilled on an orange cotton blouse, Curacao becomes sea-green.

Nothing more natural, then, than buy green mother-of-pearl earrings, and a necklace of the same.

Then go right above the sea on the cliffs, to lunch on green salad and sea-fruit and brown toast.

Then pick figs from each and every fig-tree of this blessed town with its hidden dark churches and ancient wooden houses.

Then buy figs by the dozen and eat them while hanging over the rocks, white foam flying into your face.

A holiday at last.
ermenengilda: (teatime)
летний ливень
в лужах плещется
липовый чай


Как уже не раз сообщалось, я не люблю лета. Но перед зимой — которую я люблю несколько больше — у него есть как минимум одно серьезное преимущество.

Зимой вы выходите на улицу, бредете через снег до остановки, вваливаетесь в маршрутку с запотевшими стеклами, потом снова по снегу — от остановки до учебного корпуса: в мокрых чулках, с мокрым тяжелым подолом, в ледяной аудитории вы проводите занятия, потом снова по снегу, маршрутка, снег, домой под горячий душ, малиновый ликер или Unicum, носовые платки и чай с медом. И так три месяца.

Летом же — вы едете в душной маршрутке, по радио объявляют: завтра не предвидится перемен в погоде, она останется ясной и солнечной: в это мгновение начинается дикий ливень, а вам выходить через две улицы; выпрыгнув из двери, вы чудом избегаете мутного потока, раскрываете зонтик, которого хватает, чтобы защитить голову, верхнюю часть туловища и правую руку; три квартала в гору, через быстрые реки и коварные омуты — мирные жители ютятся под маркизами и на крылечках с навесами — прибываете в нужное заведение, в коридоре выжимаете юбку и левый рукав, шествуете на заседание, оставляя за собой лужи и слушая, как в рюкзаке плещется вода; после заседания выходите на улицу, бродите два часа по делам и возвращаетесь домой в совершенно сухой одежде с немного влажным рюкзаком.

Это, впрочем, не причина отказать себе в глотке зелья из круглой черной бутылки с крестом.

Quo vadis

May. 16th, 2006 09:52 am
ermenengilda: (Dickens dress)
От прочтения этого поста у [livejournal.com profile] felix___ вспомнилась некая песенка. Вот ее (почти) дословный перевод:

Куда идешь ты, агнец? На пастбище, сударь.
Что делать там, агнец? В траве пастись, сударь.
Кто ведет тебя, агнец? Пастушок, сударь.
Что играет, агнец? Свирелька, сударь.
Что слышишь ты, агнец? Косу в траве, сударь.
От страха плачешь ли, агнец? Не плачу я, не плачу, сударь.
Нет у меня слез, сударь.
Есть рожки у меня, сударь.
Не плачешь ли, не плачешь, агнец? Не плачу я, не плачу, сударь.
Это пастухи плачут, сударь.
Да собаки лают, сударь.
Кто режет тебя, агнец? Мясник, сударь.
Кто ест тебя, агнец? Вы, сударь.
Кто умирает, агнец? И мы, агнцы, сударь,
И вы, судари, сударь.
Все мы умираем, сударь.
Что же остается, агнец? Эта песня, сударь.

оригинал )
ermenengilda: (reading)
Когда в тексте встречаются слова вроде d'oyley, 'bus, 'phone (вместо обычных doily, bus и phone), и когда пишут to-day и pocket-handkerchief вместо сегодняшнего универсального hankie, и public-house вместо pub, такого, казалось бы, старого — возникает странное чувство нежности, как от младенческих фотографий собственных прабабушек.

Плюсы

Jan. 20th, 2006 02:48 pm
ermenengilda: (chocolate)
Но в яблоках джонатан с мороза есть свой шарм. Вспоминается открытая лавочка возле метро, в не очень ухоженном закоулке по соседству с ветошником и цветочницей, и забегаловкой подозрительного облика, где всегда можно перехватить великолепный сэндвич со свиной отбивной, помидором, огурцом и зеленым салатом; зеленщиков двое, покупатели толпятся вокруг наклонно установленных ящиков с мандаринами, на хвостах которых еще не завяли зеленые листья, плохими, как обычно в этих краях, апельсинами, внесезонной пластмассовой клубникой, на которую никто и не смотрит; и полдюжиной сортов яблок. Благороднейший гольденспур, бледный, почти прозрачный, весь в смешливых веснушках; по-средиземноморски яркий мантуан, надежно защищенный плотной кожурой с блестящим восковым налетом; хрустящий сочный айдарет — его можно разломать на две половинки; мелкий плоский вагнер, сонный под толстым слоем липковатого воска, прочно запечатавший сладкий сок в душистой мякоти; нагловато-румяный старкенсон, простоватый потомок аристократических предков; и джонатан. Рядом с этими выносливыми, рассчитанными на долгое хранение, братьями, он незащищен и хрупок. Тонкая матовая кожица, равномерно окрашенная всплесками румянца, беззащитный тонкий хвостик, вопросительно приподнятый над макушкой; и волны изысканного аромата, который заглушает медвяную сладость гольденспура и чуть землистый, теплый запах мантуана. Он поднимается среди них, как наивно-свежий Anais рядом с тяжелым восточным шлейфом. Он хрустит на зубах, очаровывает сладостью и легкой вязкостью, и быстро — слишком быстро — заканчивается. А потом хочется белого чаю.
ermenengilda: (Default)
Один выходит из ночного леса под полной луной, молча идет рядом по дороге, забегает вперед, стоит, умоляя вернуться, трется слегка терьерской мордой о платье, исчезает на обратном пути и не появляется больше никогда.

Другой снежным комом лепится из утреннего тумана, презрительно отказывается от хлеба, сопровождает в дальнюю дорогу, лает на воробьев и медведей, резво взбегает по отвесной стене, жадно пьет из горной речки, и растворяется в тумане, как своенравный призрак.
ermenengilda: (reading)
На обычной софийской улице, на обычной рыжеватой штукатурке вполне банального дома -- подобно многим зданиям в центре Софии, он стар и облезл, но держится с достоинством, как герцогиня в изгнании, которая невозмутимо кутается в поредевшие меха и грозно покачивает последним пером на уже старомодной шляпе -- на этой штукатурке выведено аэрозольной краской: La plus belle des ruses du Diable est de vous persuader qu'il n'existe pas. Буквы кроваво-красного цвета вполне можно прочесть с противоположного тротуара бесконечного, как Vaci ut, бульвара Витоша. Мне кажется, Бодлер остался бы доволен.
ermenengilda: (Default)
Визуализация музыки в iTunes являет те самые изображения, которые получаются, когда зажмуриваешься и давишь ладонями на глаза -- безумные цветные галактики, а за ними -- стеклянная, чернее черного холодная тьма. Не оторваться.
ermenengilda: (Default)
Это я вовсе не о том же, что и лирический герой, а всего лишь о старых фотографиях.

В Будапеште большинство антикваров чинно восседают в своих строгих лавочках, где из безупречной витрины на вас благообразно взирают пожелтевшие кружева и саксонский фарфор, а в прохладной глубине застекленного шкафа застыли румяные пастушки и серебряные сливочники в форме коровы. Вольтеровское кресло обито мельчайшим petit point, на комоде устало посверкивает столовое серебро, салфетка тончайшего льна топорщит ажурные зубчики, кукла дремлет, уронив на бархатный воротник сто лет назад завитые локоны, полдюжины ходиков в унисон отбивают застывшее время -- здесь царит сепия, мягкий золотистый и черненое серебро, и продавец, склонивший лысину над порыжелыми страницами, вполне сойдет за экспонат -- ибо здесь редко покупают, все больше разглядывают, впитывают атмосферу, насыщаются воспоминаниями, опускаются, как в батискафе, в толщу любимого этим городом fin de siecle -- когда в Godollo еще бывала Эржебет, незыблемые бакенбарды Франца-Иосифа символизировали непоколебимость Империи, и у Венгрии был молодой красивый наследник, прекрасная нестареющая королева и флегматичный трудолюбивый король. Когда мальчишки читали Фенимора Купера, а после школы играли в войну на Pal utca -- отучившись и отыгравшись, они еще поспеют на настоящую войну, после которой не станет ни Империи, ни Золотого Века Пешта, но останутся фотографии, тягучая ностальгия городских романсов, галантное kezicsokolom, фривольно-взбитая Szomloy galuska -- и горький аромат осенних листьев на замковом холме.

А в Софии антиквары сидят прямо под безжалостным солнцем балканского сентября, выкликают прохожих на всех возможных европейских языках, торгуют "черной" археологией, эмалевыми брошками, нацистскими регалиями да старыми фотографиями. Последних у меня и набралось штук десять -- отчего-то продавцы сами сбрасывали цену.

Посмотреть в полный размер, 48 килобайт, 510x817 )
ermenengilda: (Default)
В сельмагах горных деревень на видном месте лежат солидные упаковки стеариновых свечей -- практичные, крепкие белые свечи, явно из сферы привычного quotidianum.

Коза бурой расцветки задумчиво глядит на дорогу сквозь проволочную сетку. Фотогенично поворачивается анфас к фотоаппарату.

Из-под облупившейся штукатурки выглядывают перекрещенные деревянные балки. Под штукатуркой -- облысевшие, едва прикрытые глиной плетеные -- wicker -- стены. Эдакий colombage a la Balcanique.

Куст, усеянный нежнейшими белыми розами, так неуместен со своей майской хрупкостью рядом с сочными цинниями и хризантемами.

Смоковницы на улицах древнего города, упругие зеленые плоды с яркой ало-розовой мякотью. Фиговые побеги, как сорная трава, растущие прямо из руин.

Лиловый цветок портулака, распустившийся посреди мостовой.

Полинявший мэрцишор на тяжелой от плодов ореховой ветке.

Полосатый моравский герб на иконостасе болгарского монастыря.
.
ermenengilda: (reading)
Глубокая ночь, безымянная станция, из-под деревьев выползает туман. Сквозь сон слышно, как вдоль поезда, то удаляясь, то приближаясь, мерно идет ритмичный, негромкий серебряный звон. Ни голосов, ни шагов -- время застыло -- только этот чистый звук, будто единорог осторожно переступает по хрустальной горе.

Чувствуешь себя иероглифом в японском стихотворении.

Некто постукивает по колесам, проверяя их.
.
ermenengilda: (Default)
Коричная палочка, брошенная в чашку, где заваривается мате.

Пломбир, в который плеснули светлого виски.

Айдарет, найденный в корзине полной Славы Победителям.

Шербет по рецепту 1692 года, когда он удается.

Глава "Метаморфоз", которая неожиданно легко читается.

Корень имбиря, пустивший росток.

Эпизод из "Генриха V" с теннисными мячами.
.

Profile

ermenengilda: (Default)
ermenengilda

January 2017

S M T W T F S
1234567
89 10 11121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 18th, 2017 05:28 am
Powered by Dreamwidth Studios