15-е

Mar. 15th, 2015 11:25 am
ermenengilda: (Default)
Однажды в долине Рейна авгуры ставки командующего запретили мне вступать в битву с врагом. Дело в том, что наши священные куры стали чересчур разборчивы в еде.

Почтенные хохлатки скрещивали ноги при ходьбе, часто поглядывали на небо, озирались, и не зря. Я сам, вступив в долину, был обескуражен тем, что попал в гнездилище орлов. Нам, полководцам, положено взирать на небо куриными глазами. Я смирился с запретом, хотя мое умение захватить врага врасплох является одним из немногих моих талантов, но я боялся, что и на утро мне снова будут чинить препятствия. Однако в тот вечер мы с Азинием Поллионом пошли погулять в лес, собрали десяток гусениц, мелко изрубили их ножами и раскидали в священной кормушке. Наутро вся армия с трепетом дожидалась известия о воле богов. Вещих птиц вывели, чтобы дать им корм. Они сразу оглядели небо, издавая тревожное кудахтанье, которого достаточно, чтобы приковать к месту десять тысяч воинов, а потом обратили свои взоры на пищу. Клянусь Геркулесом, вылупив глаза и сладострастно кудахтая, они накинулись на корм — так мне было разрешено выиграть Кельнскую битву.

Торнтон Уайлдер
Мартовские иды
ermenengilda: (tea)
Основатели

Ромул и Рем взошли на гору,
Холм перед ними был дик и нем.
Ромул сказал: "Здесь будет город".
"Город как солнце",- ответил Рем.

Ромул сказал: "Волей созвездий
Мы обрели наш древний почет".
Рем отвечал: "Что было прежде,
Надо забыть, глянем вперед".

"Здесь будет цирк,- промолвил Ромул,-
Здесь будет дом наш, открытый всем".
"Но нужно поставить ближе к дому
Могильные склепы",- ответил Рем.

Николай Гумилев


Среднюю строфу не люблю, но начало первой и конец последней -- те немногие тексты о Риме, которые меня по-настоящему трогают. Еще известное стихотворение Верлена и роман Уайлдера.
ermenengilda: (reading)
Однажды, много веков тому назад, мы купим кусок земли в средиземноморском климате и станем возделывать землю строго по науке. Поблизости от моря или крупного города, или судоходной реки, или большой, известной торговой дороги.

Там будет, как и следует, разнообразная земля в сто югеров, виноградник, орошаемый огород, ивовая роща, оливковая плантация, пастбище, поле злаковых, питомник саженцев, сад и дубовый лес. Волы, которые отдыхают в положеные праздники. Овцы. Ослы. Сбор оливок. Работники, латающие плащи и чистящие бочки в дождливые дни. "Хороший хозяин должен быть продавцом, а не покупателем". Floralia, Cerealia и благословение новой земли.

В Риме мы будем закупать туники и гвозди, веревки -- в Капуе, плащи -- в Венафре.

Когда Риму станут угрожать эквы, мы наденем тогу и разобьем их в прах.
Потом сложим с себя диктаторство и вернемся к волам. Не протяни борозды в облачную погоду.

Мы будем справедливы и честны, не станем наказывать рабов без вины и не допустим греческих врачей к нашему задыхающемуся в горячке сыну, а вылечим его при помощи капусты и amurca. Соблюдая нравственность, мы очистим Сенат от недостойных и потребуем уничтожения Дидоновой цитадели.

При этом мы будем осуждать утонченных эстетствующих Сципионов.

В Греции мы будем демонстративно разговаривать только на латыни. Отлично владея греческим языком.

В эпоху Империи мы станем символом ушедшего и невозвратимого, и нам припишут чьи-то поучительные двустишия. Нас изобразят строгими и неумолимыми, и мало кто вспомнит, как заразительно мы умели смеяться хорошей шутке.

По-древнему лаконичный рассказ, резюмирующий нашу любовь к деревне, станет хрестоматийным.

Мы умрем восьмидесяти пяти лет, а нашего упрямого правнука воспоет однажды юный максималист-революционер. В 26 лет лет поэт падет жертвой скорее соперника, нежели государя, трагического безумца, у которого волей судьбы и отравленных грибов окажется на голове императорский венец.

...Много веков тому назад мы удалимся от Рима и его суеты и научим нашего первенца пахать глубоко, но не задевая нежные корешки олив.

Nam vitam rusticam amat.
Мне просто приятно знать, что ты меня читаешь
ermenengilda: (reading)
Томление

Я - римский мир периода упадка,
Когда, встречая варваров рои,
Акростихи слагают в забытьи
Уже, как вечер, сдавшего порядка.

Душе со скуки нестерпимо гадко.
А говорят, на рубежах бои.
О, не уметь сломить лета свои!
О, не хотеть прожечь их без остатка!

О, не хотеть, о, не уметь уйти!
Все выпито! Что тут, Батилл, смешного?
Все выпито, все съедено! Ни слова!

Лишь стих смешной, уже в огне почти,
Лишь раб дрянной, уже почти без дела,
Лишь грусть без объясненья и предела.

Верлен в переводе Пастернака.

Я люблю это стихотворение с тех пор, как прочла его в бордовой антологии французской поэзии 19-го века -- там еще были весьма дорогие мне Теофиль Готье и Леконт де Лилль. Ощущение Рима, как его воспринимаю я -- Рим когда-то совсем не любившая, так же, как, пожалуй, сейчас не люблю Грецию -- передано филигранно, до трепета, так что дух захватывает. Здесь -- и в "Мартовских идах".

А в детстве я знала Рим по Сенкевичу -- надуманный, позолоченный, совсем как в старых голливудских экранизациях "Quo vadis?", и недобрый. Но потом появились "Жизнеописания знаменитых греков и римлян", и Марк Фурий Камилл, герой наряду с Карлом Моором, и Нума Помпилий, и Цезарь. И Лукан, поэт-революционер, и Катулл, так горячо умевший любить и особенно -- ненавидеть, и Рим стал близким, как соседняя комната, которая рядом, в ней можно и не находиться, достаточно знать, что она -- там, можно войти и там остаться, закрыть дверь и отгодиться от мира.

А верленовский оригинал, найденный недавно, разочаровал, как и Арагон с его "настоящей" Маргаритой, Мадленой, Мари. Чего-то не хватает в ритме, чего-то главного недостает в образах, не так легко струятся слова... Наверное, узнай я их впервые именно такими, они не сыграли бы в моем воспитании той же роли.

Впрочем -- страшно даже подумать, кем бы я стала, если бы мне не выдали однажды пятый том "Проклятых королей" :-)
Мне просто приятно знать, что ты меня читаешь
ermenengilda: (Default)
Хотя кинематографический образ этого героя был знаком мне с детства, книжку я удосужилась прочесть только в прошлом году, и именно в переводе Александра Ленара.

Впрочем, русская и румынская версии были вполне доступны, но меня всегда настораживали пометки из серии "пересказ" и "перепев", а то и "адаптация с сокращениями".

Ах, эти по-катулловски риторические вопросы!..

Dies ille, dies Lunae
Semper venit opportune
Rogo vos et quaero id:
Quid est quod et quid est quid?

Dies alter, dies Martis
Est laboris et est artis
Age Canga, dic si scis:
Quarum? Quorum? Quid est quis?

Sequitur Mercurii dies
Qualis somnus, qualis quies!
Audi Lepus! Quaeritur:
Quisnam? Unde? Quidni? Cur?

Dies quartus, dies Jovis
Heu, aenigmata dat nobis
Cogitabo forsitan:
Nonne? Necne? Utrum-an?

А вы его узнали?

русская версия здесь )
ermenengilda: (Default)
Бенедикт XVI
Кажется, я догадываюсь, почему.

Однако не думала, что сбудется

Мне просто приятно знать, что ты меня читаешь

Interregnum

Apr. 8th, 2005 08:48 pm
ermenengilda: (Default)
Ночью приснилось, что выбрали Рацингера. Следовательно, скорее всего, не он.

Такое чувство, как, наверное, было у рабов в "Хижине дяди Тома" после смерти Сент-Клера: ждали, что с ними будет, кто их купит и куда повезет.
Мне просто приятно знать, что ты меня читаешь
ermenengilda: (reading)
The Communist authorities in Cuba allowed the Church leader there, Cardinal Jaime Ortega, to make a rare statement on television.

"A great man is dying," he said in the six-minute address. "This is a man who has carried the moral weight of the world for 26 years... turning himself into the only moral reference for humanity in recent years of wars and difficulties."

(BBC)


I subscribe.
ermenengilda: (reading)
Сегодня исполняется 2041 год (отбросив условности и календарные сбои).

Ах, друг мой, друг мой, самое лучшее, что я мог бы сделать для Рима, -- это вернуть птиц в их птичье царство, гром -- стихиям природы, а богов -- воспоминаниям детства.

Ну и пусть Торнтон Уайлдер вложил ему в уста эту фразу. Он и сам вполне мог ее произнести.

"Цезарь приказал прежде всего увести своего коня, а затем и лошадей всех остальных командиров, чтобы при одинаковой для всех опасности отрезать всякую надежду на бегство; ободрив после этого солдат, он начал сраженье."

Записки о Галльской Войне, I


"Из его убийц почти никто не прожил после этого больше трех лет и никто не умер своей смертью. Все они были осуждены и все погибли по-разному: кто в кораблекрушении, кто в битве. А некоторые поразили сами себя тем же кинжалом, которым они убили Цезаря."

Светоний.
Мне просто приятно знать, что ты меня читаешь
ermenengilda: (Default)
Итак, повторяю, наших подростков отводят в школы, в которых, затрудняюсь, право, сказать, чтО пагубнее -- самое место, соученики или способ занятий -- действует на их души. Что касается места, то в нем нет ничего внушающего благоговения, потому что те, кто его посещает, равно несведущи; в соучениках тоже нет ничего назидательного, так как мальчики среди мальчиков и подростки среди подростков с одинаковой беспечностью и говорят, и выслушиваются другими; а что до упражнений, то они чаще всего только вредны.

Тацит, Диалог об ораторах
ermenengilda: (reading)
Пол-восьмимартовской премии+зарплата+проценты =

1. Теперь у меня есть мой собственный Тацит! И Анналы, и Истории, и даже Агрикола с Германией. Последней радостью из этой серии была Naturalis Historia Плиния...

2. Жак Ле Гофф, Цивилизация средневекового Запада. Лучше было бы, конечно, по-французски, но тащить ее с Амазона обошлось бы и дороже, и дольше

Если бы до понедельника прочесть все 900 страниц дражайшего Публия Корнелия...но одним глотком нельзя, иначе статью для сборника я напишу в его специфическом стиле, а это будет смотреться по меньшей мере bizarre. Каждый раз, когда в руки попадают Тит Ливий или Цезарь, мои письма, лекции и даже монологи облекаются в "переводной" латинский синтаксис, что забавно, но не всегда удобно.

"Когда Вителлий проводил солдатскую сходку, над головой его -- дивно сказать -- закружились какие-то мерзкие крылатые существа, и было их столько, что они, как туча, затмили день."

А ведь когда-то я терпеть не могла Рима. Я все еще прохладно относилась к нему, выбирая латынь как специальность -- ради Средних Веков и только. А потом пришло это чувство упоения...наверное, после того, как мы один семестр читали "Метаморфозы". Драгоценный язык, отточенный, как грани горного хрусталя, и такой же освежающе-холодноватый...как холодный зеленый чай с мятой (поданный в 1000 Tea с присущим случаю ритуалом: серебряный поднос, прозрачный чайник, где ветки свежей зеленой мяты переплетаются, как душистые водоросли, розетка с кусочками карамельного коричневого сахара, ситечко и узкий стаканчик необычного вида, с филигранным подстаканником. Чай благоухает на всю комнатушку, но подслащивать его не стоит, лучше сгрызть сахар так. Мой товарищ делает первый глоток, и я вижу в его глазах, как дальневосточная атмосфера teahaz клонится в сторону другого Востока, марокканского. У меня же в пиале тяжело плещется непроглядная темень Pu Erh, у меня -- какой-нибудь Крадущийся тигр, а не прохладный шатер и шелковистое прикосновение чадры; тогда я тоже отпиваю мятного чаю из изящного стаканчика, который больше смахивает на хрупкие творения из химической лаборатории, и воцаряется гармония: в наших глазах дружно цветет мятная зелень Востока -- такая, как ее представляем мы, медиевисты-западники, никогда на Востоке не бывавшие, но узревшие его в бесконечно древних и бесконечно печальных, мудрых, как у старой черепахи, глазах Ханны Кассис. В них, как на дагерротипах, отпечатаны века скитаний и гонений: они плакали у рек вавилонских, но они же укрощали прекрасных, быстых как мысль черных коней, они слагали четверостишия на улочках Багдада, они пускались в дальние странствия и видели птицу Рухх.

Мы одни в прохладном полумраке teahaz, и образы мелькают на стенах, отражаются в зелени чая, переплетаются в стеблях мяты... Потом вдруг звонит колокольчик на двери, входит посетитель, и мы снова в закопченном дворике посреди Пешта. А чай закончился.) Мне просто приятно знать, что ты меня читаешь
ermenengilda: (reading)
В процессе отбора текстов для reader'а на второе полугодие с упоением перечитываю Плиния Старшего. До чего же удачный перевод, так и слышишь его голос. При этом я узнаю, что жираф, то есть camelopardus, звался в Риме дикой овцой ввиду своей невоинственности, что "рыбы тоже делают предсказания", что мелкую разновидность крокодилов импортируют засоленной в бочонках, что, согласно Ксенократу, сваренный в уксусе корень асфоделя излечивает проказу, лишай и чесотку (а в Конго -- легочная чума. Кто напишет еще один экзистенциалистический роман?); что цикута в вине делает невозможным противоядие и что, наконец, " у варварских народов женщины мажут лицо различными растениями".

По этому случаю вспомнилась Штефания. Наверное, за Плиния она взялась, едва вернувшись из CEU. В нашем тесном мире безумных медиевистов Штефания, увы, не прижилась, и, когда она уезжала, все чувствовали свою долу вины в ее разочаровании.

Начать с того, что приехала она не 25-26 августа, как все, а настигла нас уже во время осеннего Field Trip. Medieval Field Trip -- отличное приспособление для того, чтобы быстро и эффективно всех перезнакомить и, по возможности, подружить. Так и получилось. Нас загрузили в автобус после недели пребывания в Будапеште, растерянных, как новорожденных полуслепых котят, воспринимающих город и события сквозь дымку нереальности -- и повезли по Венгрии.

Мы поняли, как много терпения нам понадобится, когда Элод в воинственной позе три четверти часа вещал о церкви, довольно тоскливой с виду, в которую нам отчего-то так и не удалось войти.

Мы узнали, какую нам следует воспитать в себе выдержку, когда профессор Ласловский два битых часа развернуто комментировал наш будущий куррикулум (к концу первых 15 минут спало полавтобуса).

Мы осознали, что нужно поддерживать железное здоровье, после того, как провели под холодным проливным дождем, большей частью без зонтов, в общей сложности четыре часа.

Мы уразумели, что крепкая голова -- непременный атрибут медиевиста, когда за добротным крестьянским ужином на крошечном постоялом дворе нас, насквозь пробранных дождем, побитых ветром, разморило возле огромной побеленной известкой печки после рюмки palinka, горячего чая и трех вин, методично откомментированных Ласловским и поданных в строгом соответствии переменам блюд.

Мы обрадовались, что даже великим свойственно человеческое, когда наутро встретили JMB, степенно гулявшего среди щенков, котят и клумб со старомодными, крепкими георгинами и цинниями.

Мы почувствовали, что в обиду нас не дадут, когда Чилла бесцеремонно первала речь декана, державшего нас под тем же дождем, и увела всех внутрь музея вопреки всякой педагогике.

Словом, это трехдневное путешествие оказалось в известной степени трейлером к предстоящему учебному году.

И вот на второй день, когда мы уже просто бродили по очередному старинному городку, в неожиданно наступившем просветлении после бесконечного дождя, прямо у автобуса появилась миниатюрная девушка со строго сжатыми губами. Она была удивительно похожа на отличниц из анимэ: та же стрижка, очки, те же лет 16 на вид.

Она была филолог-классик, как Арвидас и, отчасти, я. Латынь давалась ей чересчур легко чтобы заинтересовать ее, а к прочему, как вскоре обнаружилось, у нее не было охоты. Она жила на отшибе, в съемной квартире на Октогоне, холодной, несмотря на рудиментарное газовое отопление. Она все больше молчала, на латыни ее почти не спрашивали, она и так все знала и отвечала равнодушно. Мы восторгались своими Daily Life, Paleography и Bible in the Middle Ages, пересказывали друг другу тексты свежепрочитанных exempla, ездили в Szentendre, слушали латинские мессы, проникаясь, насыщаясь средневековьем, почти уже перебираясь в другие времена -- но Штефании не нравилась Hildegard von Bingen и ее clausura, ей не нужны были Средние Века.
В ней оказалось бы много интересного, приложи мы усилие, чтобы понять ее. Но время шло быстро, мы разбились на пары и квартеты -- а она оставалась в стороне. В то время, когда полгруппы жило на Kerepesi 87 и вечерами собиралось вместе (в пабе) переводить латынь или расшифровывать заданное по палеографии, а по четвергам присоединялось к другой половине и отправлялось в город -- она уходила в свою квартирку на Октогоне.

Ей не подходила тема, она, чистый филолог, чувствовала себя чужой в этом водовороте тем и сюжетов.

Мы все реже ее видели.

Потом, в начале декабря, она уехала. Как водится, преподаватели долго ее уговаривали попробовать остаться, обещали поддерживать и способствовать -- но решение было принято. В дождливый, сумрачный с самого утра день она пришла попрощаться с нами. Она едва сдерживала слезы, а мы почти и не сдерживали.

Мы чувствовали себя виноватыми.

Несколько месяцев спустя Клаудия, которая продолжала с ней переписываться, рассказала нам, что теперь Штефания вполне счастлива, переводит книжки с латыни, и что депрессия ее прошла и она шлет нам привет.

А прошлой весной я увидела ее имя среди переводчиков Naturalis historia.

Наверное, сложись обстоятельства иначе, мы могли бы подружиться -- мы были во многом похожи, даже внешне. Но моя история рисовалась совсем другими иероглифами.

Profile

ermenengilda: (Default)
ermenengilda

January 2017

S M T W T F S
1234567
89 10 11121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 26th, 2017 03:40 am
Powered by Dreamwidth Studios