Итак

Dec. 14th, 2010 08:27 pm
ermenengilda: (cosy)
Как человек, проведший половину школьного курса физики, уворачиваясь (первая парта) от летевших в учительницу бумажных самолетиков, а вторую половину -- ведя патриотические беседы с другим уже учителем, я до сих пор воспринимаю полет железных штук в воздухе как чудо. Мой любимый момент в путешествиях -- когда, разогнавшись до дребезжания, Сааб отрывается от земли и начинает набирать высоту. При этом всю обратную дорогу я читала книжонку по имени The Christmas Train.

С тех пор, как Carpatair занялся организацией полетов в этом направлении, исчезли газеты, карамельки на взлете и второй стакан питья; кофе стал растворимым, а чай -- жидким. Таким образом, непредусмотрительный пассажир стойко глохнет в самом начале (что несколько смягчает эффект ревущих моторов), развлекается сличением румынского и английского текста в карпатэйровском же журнале, выбирает между минеральной водой, каким-то вином (пиво и шампанское тоже убрали) и двумя соками из концентратов из серии "я такого даже даром не пью", распаковывает черствую белую булочку и вечно недосоленный жидкий мясной соус с картошкой или мамалыгой, и запивает все это подозрительным кофе или чаем с лимоном, который отдает клопами. Хорошо, хоть шоколадку они пока не тронули. Наконец, на снижении пассажир получает свой микроскопический "Барбарис" и судорожно сглатывает, пытаясь восстановить слух.

Зато на земле пассажира ждут местные сказочные существа:
гномы у конвейерной ленты )
бесстрашные утки-моржи  )
и уличные барашки с розовыми бантами на шее )
ermenengilda: (Default)
Чего мне дома больше всего не хватает, так это Икеи и метро (будапештского). И трамваев. Ну и еще мелочи -- набережной с лестницей, чайками и утками; Lanchid'a в ночном освещении; магазина Pendragon; получасовой дороги домой пешком по обросшей мягкой травой насыпи; диких слив над головой; индейского оркестра в подземном переходе; великолепной штрудельной в стиле артнуво, где штрудели четырнадцати видов укладывают с собой в двухъярусные коробочки; вежливого белоснежного шпица в крошечном кафе, где мне всегда готовят горячий сэндвич из чьябатты с базиликом, моццареллой, орегано и пармской ветчиной; английского имбирного чая из Sundance; горячего bagel из bagel-ной; расписных английских чашек в Big Ben Teahouse; уютной квартирки-studio за углом от Ferenciek tere; статуи святой Риты в церкви святого Михаила; фамильных розариев в магазине Ecclesia, полутемном, где разговаривают шепотом, будто пребывая еще в соседнем, через стену, францисканском монастыре. Булькающей трубки с шариками в воде посреди Round Lab. Седобородого админа-линуксоида, который шесть лет спустя еще помнит мою симпатию к пингвину. Литографий 1887 года в окне антикварной лавки. Даже сногсшибательного ветра, рвущего с головы тэм, мне тоже странным образом не хватает.

Зато в полете я читала в журнале Carpatair обширное интервью с икеевским создателем. Очень милый джентльмен.
ermenengilda: (Default)
В Праге был снег


нео-наци: )

и анти-нео-наци: )

а также полицейские-инопланетяне: )

и их собаки, оглушительно лаявшие сквозь намордники: )

на досужих умников с фотоаппаратами: )

Switch

Jul. 23rd, 2007 01:02 pm
ermenengilda: (Default)
Странно все же получается. Тот же маршрут, столько лет спустя, те же опорные точки — ристалища, капища, храмы и бары — а пилигрим уж совсем другой.

И в какой-то момент возникает желание оторваться от воспоминаний и пройденных дорог и отправиться по новому маршруту. Свернуть в другой переулок, выйти на другой станции метро, пройти по другому мосту, пойти в другой кинотеатр, съесть другую еду. Сделать это нарочно, назло, чтобы насовсем отгородиться от тех дорог, станций, мостов, фильмов и bamboo chicken with noodles.

И смотреть этот непредсказуемый докфильм с другим саундтреком. Не My Immortal и даже не The Scientist, а игриво-готичное The Moonlight Shadow.

ermenengilda: (Default)
Пришлось купить кофе в МакДональдсе, чтобы было в чем заваривать растворимый суп.
ermenengilda: (tea)
Мой любимый teahaz стоит во внутреннем дворе диккенсовского дома. Раньше дом был диккенсовским в плохом смысле — закопченные стены, пыльные окна, мрак и безнадежность. Теперь он диккенсовский в смысле разбогатевших Дорритов — сияющие окошки в веселеньких переплетах, розы, герань, резеда.

Рядом с моим столиком, который произошел из сочетания ящика из-под чая модели "бостонское чаепитие" и стеклянной столешницы, шелестел гибкий, стремительный бамбук. Под бабмуком росла трава, щедро поливаемая явно не одной лишь небесной росой. В бабмуке стрекотала цикада.

Первый глоток lapsang souchong — как первый глоток пива: единственный, где аромат и вкус сочетаются в полной мере. Из моей пиалы с орехами и сухофруктами вылез червячок. Строго говоря, гусеница, ибо передвигался он на крошечных прозрачных ножках. Когда его передвижение стало неумолимо совершаться в моем направлении, я подозвала официанта. Официант извинился, бережно убрал червячка и орехи, кому-то его продемонстрировал смущенно и умиленно одновременно — создалось впечатление, что это household pet сбежал из клетки или в чем там держат червячков и забрался, негодник, в орехи. Больше никогда так не делай, слышишь.

Вся это вселенская любовь к живому дивно сочеталась с "Ireland: A Novel", которую я читала в процессе.

Когда чай в голубом глиняном чайнике закончился и я выразила желение заплатить, мне сообщили, что чай был предоставлен безвозмездно, то есть даром, в качестве компенсации за душевные страдания, причиненные присутствием живой природы в миндале и фисташках.
ermenengilda: (Default)
У нас тут идут одновременно Miss Potter, The Wind That Shakes the Barley и The Queen — в оригинале, разумеется. На первую и, возможно, вторую я, наверное, пойду.

В зоомагазине пять обычных бурундучков и один альбинос дерутся так, что перья летят. Агрессивнее всего, подумать только, альбинос. Впрочем, он и крупнее.

В соседней клетке скучают милые короткоухие кролики.

За стеклом бегают хохлатые куропатки или вроде того.

(Не могу снимать в Будапеште. Хожу и просто вбираю его в себя.)

Вчера на площади дети в народных костюмах изображали деревенские танцы. Хорошо изображали, просто отлично. Музыканты выглядели на их фоне как пришельцы из далекого будущего, ибо явно подрабатывали в свободное от панк-рока время.

К нам приезжает Snoop Dogg. Увы, уже после меня.
ermenengilda: (Default)


Отличный вместительный сундук и его друзья. Сундук, в котором я бы легко уместилась с комфортом, принадлежал кому-то с инициалами NC )
Обратите внимание на прозводителя. Сколько бы стоил сегодня такой сундучок?..

Но это — не мое. У меня — мой верный темно-зеленый Торгейр Неустрашимый и еще более верный и древний рюкзак.
Конь по имени Сааб бьет копытом у крыльца, билет и паспорт надежно заперты в кармане, я улетаю в свой любимый город. А в дорогу взят ни разу не читанный Мальтийский сокол.
ermenengilda: (reading)
Есть погода для прогулок, а есть погода для уютных мечтаний. Ночь, тяжелый густой туман, который утром будет удерживать в постели, заглушать будильник, убаюкивать — еще чуть-чуть, на улице темно, и ничего не видно, спи уж, еще успеется — и, возможно, раздражать тех, кто все же выйдет на улицу — забиваясь в глаза и оседая на коже холодными каплями, как гигантский брызг thermal water; но сейчас он надежно укрывает меня от города и мира, размывая окна, как молочное стекло. Рядом Lapsang Souсhong, и роман, в котором его пьют, и Fortnum and Mason, который его доставляет в оном романе, занимателен и изысканно-учтив, как Отель Бертрам и staff софийского Radisson. Апельсиновый мармелад, хлеб и булочки двух дюжин сортов, вяленые фиги, тончайший, хрустящий, как осенние листья, бекон, раскрытый физалис на подогретой тарелке с egg Benedict, золотистый Darjeeling в фарфоровом чайнике, розоватые Financial Times на столике у входа, решительное отсутствие бумажных салфеток, величественный взмах большой, по всем правилам, дамастовой белой, все нужные вилки на месте, и диковинные птицы на цветущих деревьях, вырезанные из репы и имбиря, и кельтские драконы на цветном потолке, и невесомый хрупкий круассан, и датские слойки с персиками — здесь даже я забываю, что никогда не завтракаю, и неспешно предаюсь этому занятию. По сути, всю неделю я живу ради завтрака и антикварных книжных лавок. Потом настанет другая неделя, грязные чашки и гнутые вилки, и холодный пол в тесной комнате, и скучный суетливый курортный городок, но пока — темное дерево барной стойки, почти такое же темное, как мой Guinness, старые книги в застекленном шкафу — увы, не достать — безупречное madam, и безупречн-ая, ибо женского рода, Crème Brûlée.

Приятно это вспомнить в уютный вечер после очень рабочего воскресенья. Тем, кто ложится спать — спокойного сна.
ermenengilda: (winter)
Пост [livejournal.com profile] macleginn, а потом и пост [livejournal.com profile] nl напомнил, как приятно в это время года — особенно когда оно больше похоже на именно это время года, чем нынешнее — провести вторую половину дня в хождении по городу с обязательными остановками в книжных лавках или хотя бы библиотеках (вспомнился весьма морозный день в самом начале одного морозного декабря, много лет назад, в программу которого вошла и библиотека Szecsenyi, и библиотека того музея, что рядом с Szecsenyi, и библиотека Исторического Музея, и библиотека Академии Наук. В одной из музейных леди-библиотекарь разговаривала только по-венгерски и по-немецки — мне удалось разобрать обращенный к моему спутнику вопрос: Und ist das deine Kollegine?; в библиотеке Академии, среди ламп с зеленым абажуром и подшивок французского журнала по романистике тридцатых годов, другая леди-библиотекарь говорила по-чешски. Пешком к Замку по лестнице, пешком вниз по пологому склону, через мост к Площади Рузвельта, пешком к музею — руки стынут в перчатках, щеки горят от бесчисленных переходов их холода в тепло и обратно).

Как приятно, говорю я, после всего этого войти по своей воле, а не по воле жаждущего paper преподавателя, в Bestsellers, который начинался как продовольственный магазин с правом торговать также печатными изданиями. Говорят, первые пару лет владелец dutifully держал на какой-то полочке пару бутылок кетчупа и горчицы, но потом печатные издания окончательно возобладали над недуховной пищей.

В Bestsellers, в глубине вперед справа, где детские книги — от Anne of Green Gables с продолжениями и дополнениями до Ursulus nomine Paddington. Это не тот книжный магазин, в котором необходима компания — напротив, здесь можно отдохнуть от голосов, обращенных к тебе. Просто сидеть на скамеечке и разглядывать корешки. Потом листать любопытные находки, неспешно продвигаясь к разделу кулинарии и путешествий, фитотерапии, биографий — минуя круглую полку с "Туманами Аваллона", всевозможными воплощениями Профессора (и чудовищ), и многотомной сагой о пронзительно-голубоглазых любителях пряностей — мимо алфавитно разложенной художественной литературы — к стойке-кафедре, за которой одна из продавщиц мило общается с французским семейством — к вертушке с газетами и журналами — вот уцененный апрельский номер "Сюзанны" — к французскому отделу, затем к non-fiction, где все тома великолепной A History of Private Life и скромный пухлый томик Travel in the Middle Ages соседствуют с любимыми Vita Karoli ab eo ipso descripta и Gallus Anonimus — обратно к стойке, с какой-нибудь Anne of Ingleside за Ft 2230 и вчерашним The Guardian.

Право, этого достаточно, чтобы примириться с погодой, недописанной работой и пропущенным обедом — впереди вечер с книжкой, рождественской заставкой на экране, Как в старой сказке в плейере и чаем с медом — в чашке.
ermenengilda: (Default)
Travel

The railroad track is miles away,
And the day is loud with voices speaking,
Yet there isn't a train goes by all day
But I hear its whistle shrieking.

All night there isn't a train goes by,
Though the night is still for sleep and dreaming,
But I see its cinders red on the sky,
And hear its engine steaming.

My heart is warm with friends I make,
And better friends I'll not be knowing;
Yet there isn't a train I'd rather take,
No matter where it's going.

Edna St. Vincent Millay

Не поезд, нет; но есть самолет, тесный Saab на 50 персон, который дважды в день, на рассвете и под вечер, отчаливает по двухкилометровой взлетной полосе, потчует гостей в своем брюхе карамельками, апельсинами, яблочным соком, салатом в квадратной коробочке с крышкой, картофелем с петрушкой и отбивной в судке, прикрытом фольгой с дырочками для пара, и свежайшим, воздушно-хрустящим пирожным из шоколадных вафель; разливает чай в низенькие чашечки, подсовывает щипчики для лимона, позволяет шуршать разноцветным The Budapest Sun, из которого вываливаются глянцевые проспекты с виллами — сдаются внаем —; встревает на полпути голосом пилота, который соединяется с салоном "just to say hi"; показывает в иллюминаторе то плешивые макушки Карпат с юркими речками, то ровные, не по-нашему вытянутые прямоугольники сельских хозяйств, пока наконец не снижается навстречу городу, разделенному надвое блестящей лентой; в декабре он ярок, как рождественская елка, а весной благоухание вишен чувствуется еще наверху, и мы складываем газеты, стряхиваем крошки, допиваем минеральную воду, кладем яблоко в карман рюкзака и щупаем, доступен ли паспорт; лесенка, асфальт, раздвижные двери, пустота у пропускного пункта — все устремились к transfer — паспорт проштампован, чемодан схвачен за ручку — и дальше как всегда — ах, им бы я летала каждую неделю.
ermenengilda: (teatime)
Spilled on an orange cotton blouse, Curacao becomes sea-green.

Nothing more natural, then, than buy green mother-of-pearl earrings, and a necklace of the same.

Then go right above the sea on the cliffs, to lunch on green salad and sea-fruit and brown toast.

Then pick figs from each and every fig-tree of this blessed town with its hidden dark churches and ancient wooden houses.

Then buy figs by the dozen and eat them while hanging over the rocks, white foam flying into your face.

A holiday at last.
ermenengilda: (teatime)
летний ливень
в лужах плещется
липовый чай


Как уже не раз сообщалось, я не люблю лета. Но перед зимой — которую я люблю несколько больше — у него есть как минимум одно серьезное преимущество.

Зимой вы выходите на улицу, бредете через снег до остановки, вваливаетесь в маршрутку с запотевшими стеклами, потом снова по снегу — от остановки до учебного корпуса: в мокрых чулках, с мокрым тяжелым подолом, в ледяной аудитории вы проводите занятия, потом снова по снегу, маршрутка, снег, домой под горячий душ, малиновый ликер или Unicum, носовые платки и чай с медом. И так три месяца.

Летом же — вы едете в душной маршрутке, по радио объявляют: завтра не предвидится перемен в погоде, она останется ясной и солнечной: в это мгновение начинается дикий ливень, а вам выходить через две улицы; выпрыгнув из двери, вы чудом избегаете мутного потока, раскрываете зонтик, которого хватает, чтобы защитить голову, верхнюю часть туловища и правую руку; три квартала в гору, через быстрые реки и коварные омуты — мирные жители ютятся под маркизами и на крылечках с навесами — прибываете в нужное заведение, в коридоре выжимаете юбку и левый рукав, шествуете на заседание, оставляя за собой лужи и слушая, как в рюкзаке плещется вода; после заседания выходите на улицу, бродите два часа по делам и возвращаетесь домой в совершенно сухой одежде с немного влажным рюкзаком.

Это, впрочем, не причина отказать себе в глотке зелья из круглой черной бутылки с крестом.
ermenengilda: (Default)
Город из клипа Evanescence My Immortal навсегда останется для меня Пештом, хоть я и знаю теперь, что это Барселона. Но некоторые закоулки и дворики так похожи на отрезок старого города на второй половине Ваци, что я могла бы указать их с точностью до метра. Маленькая площадь перед церковью Архангела Михаила. Узкая кособокая улочка, где грязноватый тротуар отгорожен от дороги стальными столбиками — от библиотеки ELTE, с ее лабиринтами, деревянными галереями и скрипучими "первыми прижизненными", с каталожными карточками, написанными пером с нажимом в нужных местах, которые древний скрипучий библиотекарь ("Нет, kisaszony, я не говорю по-английски, но, может быть, мадмуазель согласится на французский?"), рискуя остатком своих лет, извлекает из дальних высоких шкафов (стремянка хромает на три ноги, как конь из известной песни, и скрежещет по стертым половицам); лампы под зелеными абажурами скромно освещают тяжелые портреты джентльменов в париках или с бакенбардами, а за окном наползает быстрый зимний вечер — вниз от ELTE, мимо викторианских домов, мимо магазина детской мебели — пчелы, медвежата и котята с мячиками — в алладдинову подворотню, место мрачное и заманчивое, где лавка подержаной альтернативной одежды — рядом с лавкой альтернативной музыки, книжная лавка, тоже отнюдь не мэйнстримная, чайная лавка — такой чай бывает только здесь и в уголке за мостом Маргариты; и тут же — зловещая лестница в дом. Это — сердце старого города, до остатков старых ворот нужно пройти кварталов семь вправо, в направлении той самой Pál utca: отсюда рукой подать до главного рынка, и до национального Музея (с его труднодоступным, но дружелюбным читальным залом), и до старой синагоги, темной, грозной.

Под вечер в воскресенье эти кварталы пустеют. Только приглушенно и тепло горят огни в светской, non-nonsense teaház Big Ben. Из-за стекол видны студентки в свитерах с высоким воротом и молодые люди с нотными партитурами в папках. Они не теряют времени в бесконечном и прозрачном 1000 Tea: они пьют свой черный чай крепким и заедают его шоколадными кексами.

Колокол церкви Архангела Михаила перекликается с колоколом Святого Франциска. Человек-оркестр на холодной мостовой зажигает перед собой две солидные свечки. Из дверей рынка, путаясь в тяжелой фланелевой полости, не пропускающей мороз внутрь, выходят последние покупатели. В Kaiser разобрали последнее из лотков с салатными ингредиентами. Бродяги и пропойцы начинают раскладывать лучше-не-спрашивать-как-добытое добро на газетах в переходе Ors Vezer tere. Спальные районы затихают. Минуты от автобуса до автобуса на светящемся табло удлиняются.

Пешком, мимо пивных ларьков с местными лепешками, lángos; мимо поросших травой земляных валов, мимо зеленой электрички, мимо дома на станции, где в окне горит семисвечник. Не к свету и в тепло, а в полуподвал за ситцевыми занавесками, где чай в бульонной чашке, и soundcheck за дверью, и время останавливается до самой полуночи. Когда мы выйдем, пригнувшись, из-под низкой притолоки, мы едва найдем дорогу в неожиданной метели, и клавишник одолжит нам фонарик.

There's just so much that time cannot erase.
ermenengilda: (chocolate)
Его видно издалека. Не доходя за квартал до широкого бульвара, где Западный Вокзал и выход на Westend Shopping Center, спускаясь по средних размеров Pódmaniczky, улочке, застроенной типичными для середины Пешта домами модели fin de siecle среднего достатка, мимо большого углового охотничьего магазина, мимо претенциозного, дорогого и неправдивого "средневекового" ресторана, мимо маленькой конторы, занятой исключительно изготовлением ключей, минуя полуподвальное туристическое агентство и лавку с полезными для здоровья (но зачастую весьма невкусными) продуктами, оставив позади крохотный магазинчик, наполовину набитый пряжей и нитками Anchor и DMC, а наполовину заполненный грозного вида отвертками, клещами и электродрелями, нужно, не соблазнившись витринами перечисленных заведений, быстрым (холодно), но осторожным (местами скользко) шагом пройти вниз по темной, избирательно освещенной улице, время от времени провоцируя испуганные вскрики припаркованных на ночь автомобилей.

Не стоит останавливаться в первом Demmers: чай там сравнительно неважный, хороша лишь посуда и винтажные рекламные постеры по стенам; а официантки воинственно и вопиюще монолингвальны. Нужно дойти до угла, где во всей ярко-бело-синей красе мелькает открытыми портиками и зазывает огнями греческий ресторан; упрямо сказать себе, что чай и послужит вам ужином, повернуть направо и с удвоенной осторожностью пойти по не шибко чистому тротуару. Развеселый паб "Джунгли", монументальный рыболовный магазин, простенькая столовая через дорогу — но уже издали манит теплыми огнями искомое, второй Demmers Teahaz, пристанище гангстеров и пар, жаждущих уединения (если им удастся уломать администрацию пустить их на второй этаж). В отличие от скромного, втиснутого между средневековым рестораном и сувенирной лавочкой, собрата, этот чайный дом занимает весь угол улицы. Его ярко освещенный фасад подобен носу гигантского океанского лайнера, который разрезает морозную ночь и зовет к себе, в уют красного дерева и элегантных тридцатых.

В этом teahaz всегда людно, шумно и пестро от мелькающих посетителей, проворно пробегающих официантов, теряющих терпение клиентов. Огоньки чайных свечек на круглых столиках, стулья с гнутыми спинками и rруглыми сиденьями, вполне европейские чашки и чайники, десятки жестяных банок с многообещающими наклейками Ceylon Nuwara Eliya FOP, Rózsatea, Vadcseresznye, Skót karamell, Barackos zöld tea, Gunpowder Temple of Heaven, Mate Brown и не менее обещающими ценами. Здесь не хочется Белого Пиона, к которому располагает 1000 Tea, и сюда не подходит Spicy Rooibos, который хорош в "Красном льве" на Jokai ter. Ванильная сенча, теплая и свежая, так попадающая в тон Kicsi@vilag, тоже не к месту. Настроение большого Demmershoneybush, чай цвета красного дерева с медвяной подоплекой, тяжеловатый, уютный, располагающий к воспоминаниям. По залу разносится ирландский альбом Бреговича. За огромными, до полу, окнами плавно отходит ко сну околовокзальный, несколько злачный, Пешт. Пары спешат в Muveszet на очередной поздний артхауз.

Мы допьем свой Honeybush и оксюморонно-неуместный Morning Herbs, привлечем внимание проворной девушки с беглым английским, и с сожалением выйдем в застывшую стеклянную ночь. На станции синего метро бездомные укладываются спать, заползают под грязные ватные одеяла; у ног на подстилке устраивается собака. За стеклом сиротливо не распродаются последние пончики, пара посыпанных пудрой, пара яблочных, один в розовой глазури. Шоколадные все закончились. Аромат жареного и зелени из дешевой лавчонки рядом дразнит, но мы здоровьем рисковать не станем. Через две остановки людской поток таких же утомленных пассажиров вынесет нас к красной ветке. Бессмысленно хлопая засыпающими глазами, мы будем разглядывать в запотевших окнах отражения сидящих рядом соседей, в последнюю секунду поймаем автобус, встрепенемся от яркого света и неожиданного тепла в холле нашего пристанища, и опустим в чашку кипятильник: напиться чаю.
*
ermenengilda: (Default)
Один выходит из ночного леса под полной луной, молча идет рядом по дороге, забегает вперед, стоит, умоляя вернуться, трется слегка терьерской мордой о платье, исчезает на обратном пути и не появляется больше никогда.

Другой снежным комом лепится из утреннего тумана, презрительно отказывается от хлеба, сопровождает в дальнюю дорогу, лает на воробьев и медведей, резво взбегает по отвесной стене, жадно пьет из горной речки, и растворяется в тумане, как своенравный призрак.
ermenengilda: (reading)
На обычной софийской улице, на обычной рыжеватой штукатурке вполне банального дома -- подобно многим зданиям в центре Софии, он стар и облезл, но держится с достоинством, как герцогиня в изгнании, которая невозмутимо кутается в поредевшие меха и грозно покачивает последним пером на уже старомодной шляпе -- на этой штукатурке выведено аэрозольной краской: La plus belle des ruses du Diable est de vous persuader qu'il n'existe pas. Буквы кроваво-красного цвета вполне можно прочесть с противоположного тротуара бесконечного, как Vaci ut, бульвара Витоша. Мне кажется, Бодлер остался бы доволен.

Profile

ermenengilda: (Default)
ermenengilda

January 2017

S M T W T F S
1234567
89 10 11121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 26th, 2017 03:42 am
Powered by Dreamwidth Studios